Для авторизации на сайте введите имя пользователя и пароль
Онлайн библиотека
Стихотворения
16+
Запись с грампластинки Всесоюзной студии звукозаписи «Мелодия» — Райнер Мария Рильке в серии «Шедевры мировой поэзии» (Новые стихотворения. Сонеты к Орфею.
Поздняя лирика) в исполнении советского актёра театра и кино Иннокентия Смоктуновского (1925-1994).
— из сборника «Новые стихотворения»
— (1) — Пантера — Перевод Т. Сильман и В. Адмони.
— (2) — Лебедь — Перевод А.Карельского.
— (3) — Голубая гортензия — Перевод А.Биска.
— (4) — Карусель — Перевод В. Леванского.
— (5) — Испанская танцовщица — Перевод К. Богатырёва.
— (6) — Архаический торс Аполлона — Перевод И. Беланина.
— (7) — Смерть возлюбленной — Перевод А. Биска.
— (8) — Ночная езда в Санкт- Петербурге — Перевод В. Летучего.
— (9) — Смерть поэта — Перевод К. Богатырёва.
— (10) — Познание смерти — Перевод К. Богатырёва.
— (11) — Иеремия — Перевод Т. Сильман.
— (12) — Гефсиманский сад — Перевод А. Карельского.
— (13) — Слепнущая — Перевод И. Белавина.
— (14) — Безумные в саду — Перевод Ю. Нейман.
— из стихотворений 1913-1915 гг. не вошедших в сборники
— (15) — В горькой глубине моих ладоней… — Перевод М.Рудницкого.
— (16) — Любой предмет взывает… — Перевод Г. Ратгауза.
— из цикла «Сонеты к Орфею» Часть первая
— (17) — «О, дерево ! Восстань до поднебесья !…» — Перевод Г. Ратгауза.
— (18) — «Не воздвигай надгробья…» — Перевод Г. Ратгауза.
— (19) — «Господи, слышишь — грядут…» — Перевод А. Карельского.
— (20) — «Пусть наша жизнь…» — Перевод Т. Сильман.
— (21) — «Преподал тварям ты слух в тишине…» — Перевод В. Микушевича.
— (22) — «Снова весна…» — Перевод 3. Миркиной.
— (23) — «Но о тебе хочу…* — Перевод А. Карельского.
— из цикла «Сонеты к Орфею» Часть вторая
— (24) — «Всей красоте городов угрожает машина…» — Перевод 3. Миркиной.
— (25) — «Будь прозорливей разлук…» — Перевод А. Карельского.
— (26) — «Наперекор судьбе !» — Перевод З. Миркиной.
— (27) — «Правда ль, всё рушит оно,..» — Перевод 3. Миркиной.
— (28) — «Тихий друг пространств…» — Перевод Г. Ратгауза.
— из последних стихотворений
— (29) — Жизненный путь… — Перевод В. Куприянова.
— (30) — Мы только голос… — Перевод в. Куприянова.
— (31) — Ни разума, ни чувственного жара… — Перевод Г. Ратгауза.
— (32) — Ты- цель последняя моих признаний… (Последняя запись в блокноте) — Перевод Т. Сильман.
Райнер Мария Ри́льке (нем.: Rainer Maria Rilke; полное имя: René Karl Wilhelm Johann Josef Maria Rilke — Рене Карл Вильгельм Иоганн Йозеф Мария Рильке)
(04.12.1875г., г. Прага — 29.12.1926г., г. Вальмонт, Швейцария) — австрийский поэт и переводчик; один из самых влиятельных поэтов-модернистов XX века.
Писал стихотворения на немецком, французском и русском языках. Писал также прозу.
Составитель — А. Карельский.
Режиссёр (записи) — А. Николаев.
Иллюстрации:
Rainer Maria Rilke
Р. S.:
Ha этой пластинке звучит Рильке второй половины его творческого пути. Цикл новых «стихотворений». две части которого появились в 1907 и 1908 годах, действительно
являет нам во многом нового Рильке. Если в основе «Часослова» лежали русские впечатления поэта, то энергия «Новых стихотворений» движима иным стимулом.
Живя в Париже в 1902 году, Рильке познакомился с Огюстом Роденом; в 1903 году он опубликовал о нём восторженную книгу-хвалу 1905-1906 годах в течение восьми
месяцев был его личным секретарем. В творчестве французского скульптура для Рильке воплотилась его мечта об осязаемом, пластическом — на века ! — совершенстве,
об «овеществлении человеческих надежд и томлений». Если лирическое стихотворение по самой своей жанровой сути — эапечатленная эмоция, воплощенная текучесть,
то Рильке грезится теперь нечто прямо противоположное — как он говорил, «стихотворенье-предмет». Тем самым взгляд поэта как будто бы решительно перемещается
с человеческой поэтической души на внешний, вещный мир. Но это не значит, что Рильке просто описывает и «живописует» предметы. Его каждый предмет живет,
как живет все сущее на земле. Неодушевленных предметов для Рильке не существует. Оттого в корпусе «Новых стихотворений» — «Собор», «Портал», «Архаический
торс Аполлона» — эти внешне застывшие, каменные изваяния — встают на равных правах рядом со стихами о гелиотропах и гортензиях, о пантере и фламинго. о
слепнущей женщине и о скорбящем пророке. В форму «Стихотворения предмета» отливается вся многоликостъ вселенной, от малого до великого, от вещественного
до духовного; как говорит сам поэт — любой предмет взывает: «Вникни, чувствуй !». И от того-то для Рильке застылость собора или портала — лишь внешняя:
на самом деле и в них есть душа и есть язык — как в той розе, стихотворение о которой в цикле называется «Роза изнутри». Пластическая «роденовская» форма
лишь удерживает на последнем, предельном напряжении эту внутри напирающую, бурлящую жизнь. Стихотворение «Испанская танцовщица» тут, пожалуй, самый наглядный
пример: вихрем закручивающийся танец плясуньи будто только чудом не вырывается за рамки стихотворения — оставленное пламя. Но таким же чудом является описание
архаического торса Аполлона, только процедура поэтического колдовства здесь прямо противоположная: этот неподвижный мраморный обрубок вдруг начинает источать
сияние; безглавый и, стало быть «безглазый», он тем не менее смотрит, он вглядывается и внутрь себя, и в душу поэта; «безъязыкий», он тем не менее с ним
говорит. Как добрый волшебник, Рильке склоняется к предметам и одним прикосновением оживляет их — или, точнее говоря, являет нам их дотоле сокрытую, таившую
от нас душу. И повсюду он ищет «связь и «чертёж» (это ключевые понятия его лирики), соединенность всего сущего в строе мировой гармонии. Может показаться,
что зрелый Рильке — поэт сугубо философический, отрешенный. В самом деле, традиционные темы лирики — природа. Любовь. Эмоциональный пейзаж души — у него
крайне редки; вернее они присутствуют, но они всегда выведены за пределы индивидуального и единичного переживания, приподняты над ним и включены во вселенский
«чертеж». Рильке ходил между людей, знал счастье дружбы, внимания, понимания — но как поэт он жил, по его собственной формуле «внутри вселенской души».
Это не значит, что он равнодушен к земным болям и бедам. Напротив, свою сопричастность вселенной он понимал и как сопричастность земному жребию, тоже снова
и снова пробуя прочность нитей, связывающих его только с цветком, статуей или звездой, но и со всеми страждущими, умирающими, с бедными умалишенными в
саду — всё это образы из той же книги «Новых стихотворений», символы страстей и скорбей человеческих. Надо прочувствовать всю серьезность его бытийной
уязвленности общим, атмосферным неблагополучием жизни начинающегося XX века. Настроения «заката Европы», «упадка», «сумерков богов», «декаданса» — духовная
атмосфера вокруг Рильке — рождались ведь тоже не на пустом месте. И Рильке их не просто «впитывал» в себя, а и переживал — предельная чувствительность
и ранимость его натуры несомненно очевидна. А потом пришла мировая война, за нею революционные сотрясения — всё это вторгаясь в величественные «чертежи»
поэта, снова и снова колебало чаемую мировую гармонию, пронизывало ее вселенским холодом и «мировой скорбью». Оттого- то уравновешенная тональность «стихотворений
предметов» то и дело прерывается тонами жалобы отчаяния в «Гефеиманском саду», в «Пантере» и «Иеремии». На 1910 год приходится публикация романа «Записки
Мальте Лауридса Бригге» — предельно трагической исповеди. В 1912 году ложатся на бумагу отчаянные строки: «Кто, если бы я закричал, меня услыхал бы в сонмих
ангелов ?» Это рождаются «Дуинские элегии» — новый лирический цикл поэта, завершенный в феврале 1922 года и явивший собой поистине энциклопедию экзистенциального
трагизма человеческого бытия. Ещё в «Часослове» Рильке написал о Микеланджело; поднимет разом весь столетний груз и бросит в пропасть собственной груди».
Он тут же предсказал сам себе — ибо точнее не опишешь смысла «Дуинских элегий»; в них действительно собраны все горести века, тяжкой глыбой осевшие в сердце
поэта. Темен и трагичен тон элегий, темен и герметичен их язык — «из глубины воззвах»… Но то чародейство оживления неодушевленных предметов которое Рильке
практиковал в «Новых стихотворениях», не могло исчезнуть без следа, ибо оно было не случайной прихотью «кудесника слова», а выражением неискоренимой любви
к жизни. Уже сквозь трагическую музыку элегий пробиваются иные, гимнические тона: «Быть на земле — прекрасно». И в том же феврале 1922 года, одновременно
с «Элегиями», Рильке завершает свой последний монументальный лирический цикл. «Сонеты к Орфею». как бы спеша обогнать «время трагедии», преодолеть роковую
разорванность. Как светлый античный храм возвышаются «Сонеты к Орфею» рядом с тёмной готикой «Элегий». «Хвала», «слава», «осанна» — ключевые понятия этого
цикла. В первом совете Орфеев гимн сравнивается с древом, «превысившим себя», я с храмом, поднявшимся к небесам над убогостью земных убежищ. И вот так
всё в этих сонетах «вертикально», устремлено ввысь. Нет, трагизм не забыт, он присутствует в полифонии «Сонетов», но он как бы лишен острия, «обезврежен».
Возвышенным, щедрым жестом принята и побеждена смерть: Орфей, этот «звонкий бог», побьвший в её царстве, стал лишь умудрённей, мужественней, трезвей. Трагизм
бытия ему ведом, как никому другому, но взора ему он не застилает. Ибо надо быть благодарным жизни за то прекрасное, что в ней есть, а этого прекрасного
не так уж и мало. Оно ни в чём не виновато; оно достойно похвалы. И сетовать имеет право только тот, кто способен и на хвалу. Потому что право на трагедию,
на «жалобу» — не достояние каждого, оно — право несуетных и мудрых. Все прежние темы возникают в сонетах Рильке, но все в высветленных, «сияющими слезами
омытых» тонах (образ из десятой десятой элегии). Всплывает в одном из сонетов и тема России -оформляемая как подарок, как благодарное и благоговейное посвящение.
А образ уже не мистически-темный, «монастырский», как в «Часослове», а земной и радостный — образ вольного, галопом скачущего коня. В последних строках
сонета «Будь прозорливей разлук» — едва ли не самых прекрасных во всем цикле — варьируется давняя и любимая мысль Рильке: мысль о тоджестве поэта и мира,
о растворении Орфея в «пространстве вселенской души».
К щедро раздаренным, но и к безмолвно хранимым
Кладам великой природы, к неисчислимым
Звонко причисли себя и число уничтожь !
И эта мысль тоже знаменательном образом соприкасается у позднего Рильке с русской темой. За полгода до смерти он напишет проникновенное стихотворное послание
Марине Цветаевой, своему дорогому русскому другу, «женскому цветку на том же неопалимом кусте». Послание это — элегии, в его тоне и стиле — и память о
скорбных раздумьях «Дуинских элегий», и щемящее предчувствие близкого конца. Но Рильке открывает послание возвышенным утешением — себе и своему адресату;
не надо печалиться о падающих звёздах, говорит он; они если и потери, то «потери во вселенную», а ато значит — не исчезновение в небытие, а возвращенье
«в начало начал», в непоколебимую полноту мироздания. «Уменьшить не может уход наш священную цифру» — такова его, Рильке, формула закона поэтического бессмертия.
— А. Карельских —